Неточные совпадения
Я говорю это, прощаясь, как прощаются с
добрым другом, отпуская его
в далекий
путь.
Кто видывал, как слушает
Своих захожих странников
Крестьянская семья,
Поймет, что ни работою
Ни вечною заботою,
Ни игом рабства долгого,
Ни кабаком самим
Еще народу русскому
Пределы не поставлены:
Пред ним широкий
путь.
Когда изменят пахарю
Поля старозапашные,
Клочки
в лесных окраинах
Он пробует пахать.
Работы тут достаточно.
Зато полоски новые
Дают без удобрения
Обильный урожай.
Такая почва
добрая —
Душа народа русского…
О сеятель! приди!..
Но
в глубине своей души, чем старше он становился и чем ближе узнавал своего брата, тем чаще и чаще ему приходило
в голову, что эта способность деятельности для общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может быть и не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то — не недостаток
добрых, честных, благородных желаний и вкусов, но недостаток силы жизни, того, что называют сердцем, того стремления, которое заставляет человека из всех бесчисленных представляющихся
путей жизни выбрать один и желать этого одного.
Согласиться на развод, дать ей свободу значило
в его понятии отнять у себя последнюю привязку к жизни детей, которых он любил, а у нее — последнюю опору на
пути добра и ввергнуть ее
в погибель.
Мы сели за стол; хозяин был чрезвычайно
в духе, и скоро веселость его соделалась общею; пробки хлопали поминутно, стаканы пенились и шипели беспрестанно, и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему
доброго пути и всякого блага.
Лошади были давно готовы, а мне все не хотелось расстаться с смотрителем и его дочкой. Наконец я с ними простился; отец пожелал мне
доброго пути, а дочь проводила до телеги.
В сенях я остановился и просил у ней позволения ее поцеловать; Дуня согласилась… Много могу я насчитать поцелуев, [с тех пор, как этим занимаюсь,] но ни один не оставил во мне столь долгого, столь приятного воспоминания.
Мыс
Доброй Надежды — крайняя точка, перекресток
путей в Европу, Индию, Китай, Филиппинские острова и Австралию.
Один из новейших путешественников, Бельчер, кажется, первый заметил, что нет причины держаться ближе Америки, особенно когда идут к мысу
Доброй Надежды или
в Австралию, что это удлиняет только
путь, тем более что зюйд-остовый пассат и без того относит суда далеко к Америке и заставляет делать значительный угол.
Одна Вера ничего этого не знала, не подозревала и продолжала видеть
в Тушине прежнего друга, оценив его еще больше с тех пор, как он явился во весь рост над обрывом и мужественно перенес свое горе, с прежним уважением и симпатией протянул ей руку, показавшись
в один и тот же момент и
добрым, и справедливым, и великодушным — по своей природе, чего брат Райский, более его развитой и образованный, достигал таким мучительным
путем.
Если бы явилась
в том круге такая, она потеряла бы свой характер, свою прелесть: ее, как игрока, увлекут от прочного и
доброго пути, или она утратит цену
в глазах поклонников, потеряв свободу понятий и нравов.
Стало быть, ей, Вере, надо быть бабушкой
в свою очередь, отдать всю жизнь другим и
путем долга, нескончаемых жертв и труда, начать «новую» жизнь, непохожую на ту, которая стащила ее на дно обрыва… любить людей, правду,
добро…
Нет худа без
добра. Случилось так, что последние 2 ночи мошки было мало; лошади отдохнули и выкормились. Злополучную лодку мы вернули хозяевам и
в 2 часа дня тронулись
в путь.
Пред Адамом и Евой до грехопадения возможен был двоякий
путь истории, как рождения и жизнетворчества:
путь сыновства и послушания, от которого и отступили
в грехопадении прародители, и дорога
добра и зла, исторической трагедии.
В этом отношении вам предстоит сделать еще многое, так как
путь добра бесконечен».
— Наливай, еще наливай, старый верный друг, неизменное ты копье мое, Дарья Никитишна, — говорил Патап Максимыч бабушке-поварихе. — Наливай, хозяйского
добра не жалеючи, — седни загуляю, завтра
в путь-дороженьку!.. Самоварчик бы теперь хорошо, да еще бы пуншика!.. Ступай, зятек, — не по твоему разуму беседа здесь идет, подь-ка лучше
в подклеть да самовар раздуй — спасиба от тестя дождешься за то.
Марья Гавриловна приезжала на похороны и
в тот же день, как зарыли ее мужа, уехала
в Самару, а оттуда по скорости
в Казань к своим родным. Лохматов не оставил никакого духовного завещанья; Марье Гавриловне по закону из ее же
добра приходилось получить только одну четвертую долю, остальное поступало
в семью Трифона Лохматова. Но Трифон, зная, какими
путями досталось богатство его сыну, отступился от нежданного наследства, и таким образом Марье Гавриловне возвратился весь ее капитал.
Никифор правил парой
добрых лошадок, хорошо знал он
в лесах все
пути и дороги,
в прежнее пьяное время они были им исхожены.
Тяжело мне было на
добрый путь становиться, да, видно, молитвы Настеньки, нашей голубушки, до́ Бога доходны, ведь у смертного одра ее Бог послал мне перемену
в жизни.
— Людмила Андреевна! — сказал он, торжественно протягивая ей руку, — я предлагаю вам свою руку, возьмите ее? Это рука честного человека, который бодро поведет вас по
пути жизни
в те высокие сферы,
в которых безраздельно царят истина,
добро и красота. Будемте муж и жена перед Богом и людьми!
— За любовь благодарим покорно, Петр Степаныч, за
доброе ваше слово, — с полным поклоном сказала мать Таисея. — Да вот что, мои дорогие, за хлопотами да за службой путем-то я с вами еще не побеседовала, письма-то едва прочитать удосужилась… Не зайдете ль ко мне
в келью чайку испить — потолковали б о делах-то…
Василий Борисыч хватил какой-то девятисильной [Девятисильною зовут настойку на траве девясиле.] и откромсал
добрый ломоть паюсной икры. За девичьими гулянками да за пением Божественных псальм совсем забыл он, что
в тот день
путем не обедал. К вечеру пронял голод московского посланника. Сделал Василий Борисыч честь донскому балыку, не отказал
в ней ветлужским груздям и вятским рыжикам, ни другому, что
доброго перед ним гостеприимной игуменьей было наставлено.
— И только обманули меня тогда и еще пуще замутили чистый источник
в душе моей! Да, я — жалкий подросток и сам не знаю поминутно, что зло, что
добро. Покажи вы мне тогда хоть капельку дороги, и я бы догадался и тотчас вскочил на правый
путь. Но вы только меня тогда разозлили.
И когда пришел настоящий час, стало у молодой купецкой дочери, красавицы писаной, сердце болеть и щемить, ровно стало что-нибудь подымать ее, и смотрит она то и дело на часы отцовские, аглицкие, немецкие, — а все рано ей пускаться
в дальний
путь; а сестры с ней разговаривают, о том о сем расспрашивают, позадерживают; однако сердце ее не вытерпело: простилась дочь меньшая, любимая, красавица писаная, со честным купцом, батюшкой родимыим, приняла от него благословение родительское, простилась с сестрами старшими, любезными, со прислугою верною, челядью дворовою и, не дождавшись единой минуточки до часа урочного, надела золот перстень на правый мизинец и очутилась во дворце белокаменном, во палатах высокиих зверя лесного, чуда морского, и, дивуючись, что он ее не встречает, закричала она громким голосом: «Где же ты мой
добрый господин, мой верный друг?
Но это наслаждение слишком коротко, надо его повторить. Александров идет
в кондитерскую Филиппова, съедает пирожок с вареньем и возвращается только что пройденным
путем, мимо тех же чудесных гренадеров. И на этот раз он ясно видит, что они, отдавая честь, не могут удержать на своих лицах
добрых улыбок: приязни и поощрения.
А теперь нам вышел срок,
Едем прямо на восток,
Мимо острова Буяна,
В царство славного Салтана…»
Князь им вымолвил тогда:
«
Добрый путь вам, господа,
По морю по Окияну
К славному царю Салтану...
Князь Гвидон зовет их
в гости,
Их и кормит и поит
И ответ держать велит:
«Чем вы, гости, торг ведете
И куда теперь плывете?»
Корабельщики
в ответ:
«Мы объехали весь свет,
Торговали мы конями,
Все донскими жеребцами,
А теперь нам вышел срок —
И лежит нам
путь далек:
Мимо острова Буяна
В царство славного Салтана…»
Говорит им князь тогда:
«
Добрый путь вам, господа,
По морю по Окияну
К славному царю Салтану...
Но подлинный смысл и цель любви не
в помощи ближнему, не
в добрых делах, не
в добродетелях, возвышающих любящего, не
в достижении
путем ее совершенства, а
в соединении душ,
в содружестве,
в братстве.
Человек пошел опытным
путем познания
добра и зла и должен пройти этот страдальческий
путь, но не может претендовать на рай
в середине этого
пути.
«
Добрые дела» начинают понимать не как проявление любви к Богу и к ближнему, к живому существу, не как обнаружение благостной силы, дающей жизнь другим существам, а как способ самоспасения и самооправдания, как
путь осуществления отвлеченной идеи
добра, за которое человек получает награду
в будущей жизни.
Этика из учения о
добре превращается
в учение о сверхдобре, о
путях к Царству Божьему.
Добро и нравственная жизнь есть
путь,
в котором исходная точка и конечная точка совпадают, это есть излучающая творческая энергия.
Совершенное преодоление дуализма и связанной с ним борьбы ведет к отмиранию того, что
в пути мы называли
добром и нравственной жизнью.
Когда вскоре за тем пани Вибель вышла, наконец, из задних комнат и начала танцевать французскую кадриль с инвалидным поручиком, Аггей Никитич долго и пристально на нее смотрел, причем открыл
в ее лице заметные следы пережитых страданий, а
в то же время у него все более и более созревал задуманный им план, каковый он намеревался начать с письма к Егору Егорычу, написать которое Аггею Никитичу было нелегко, ибо он заранее знал, что
в письме этом ему придется много лгать и скрывать; но могущественная властительница людей — любовь — заставила его все это забыть, и Аггей Никитич
в продолжение двух дней, следовавших за собранием, сочинил и отправил Марфину послание,
в коем с разного рода экивоками изъяснил, что, находясь по отдаленности места жительства Егора Егорыча без руководителя на
пути к масонству, он, к великому счастию своему, узнал, что
в их городе есть честный и
добрый масон — аптекарь Вибель…
Все предметы
в мире различны и все равно прекрасны, и каждому дан свой закон, и
в каждом благодать и польза есть; но если предмет, изменив своему назначению, изберет себе иной
путь, вдруг из
добра он обращается во зло.
Поэтому, будучи монистом и имманентистом
в последней глубине мистического опыта, веря
в божественность мира, во внутреннюю божественность мирового процесса,
в небесность всего земного,
в божественность лика человеческого, я
в пути утверждаю расщепление, дуализм свободы и необходимости, Бога, божественной жизни и «мира», мировой данности,
добра и зла, трансцендентного и имманентного.
Да, я люблю тебя, далекий, никем не тронутый край! Мне мил твой простор и простодушие твоих обитателей! И если перо мое нередко коснется таких струн твоего организма, которые издают неприятный и фальшивый звук, то это не от недостатка горячего сочувствия к тебе, а потому собственно, что эти звуки грустно и болезненно отдаются
в моей душе. Много есть
путей служить общему делу; но смею думать, что обнаружение зла, лжи и порока также не бесполезно, тем более что предполагает полное сочувствие к
добру и истине.
— Послушайте, ради Христа! Все вы — родные… все вы — сердечные… поглядите без боязни, — что случилось? Идут
в мире дети, кровь наша, идут за правдой… для всех! Для всех вас, для младенцев ваших обрекли себя на крестный
путь… ищут дней светлых. Хотят другой жизни
в правде,
в справедливости…
добра хотят для всех!
Кто крест однажды будет несть,
Тот распинаем будет вечно;
Но если счастье
в жертве есть,
Он будет счастлив бесконечно.
Награды нет для
добрых дел.
Любовь и скорбь — одно и то же.
Но этой скорбью кто скорбел.
Тому всех благ она дороже.
Какое дело до себя,
И до других, и до вселенной
Тому, кто следовал, любя.
Куда звал голос сокровенный?
Но кто, боясь за ним идти,
Себя раздумием тревожит, —
Пусть бросит крест свой средь
пути.
Пусть ищет счастья, если может!
Во всяком случае, благодаря хорошей подготовке Афанасий Аркадьич стал на избранном
пути быстро и прочно. Будучи обласкан амфитрионами, он не пренебрегал домочадцами и челядинцами. Для всякого у него находилось
доброе слово, для детей — бомбошка, для гувернантки — пожатие руки и удивление перед свежестью ее лица, для камердинера — небольшая денежная подачка
в праздник, скромность которой
в значительной мере смягчалась простотою обращения.
Добрые гении пролагают железные
пути, изобретают телеграфы, прорывают громадные каналы, мечтают о воздухоплавании, одним словом, делают всё, чтоб смягчить международную рознь; злые, напротив, употребляют все усилия, чтобы обострить эту рознь. Политиканство давит успехи науки и мысли и самые существенные победы последних умеет обращать исключительно
в свою пользу.
— Эх, куманек! Много слышится, мало сказывается. Ступай теперь путем-дорогой мимо этой сосны. Ступай все прямо; много тебе будет поворотов и вправо и влево, а ты все прямо ступай; верст пять проедешь, будет
в стороне избушка,
в той избушке нет живой души. Подожди там до ночи, придут
добрые люди, от них больше узнаешь. А обратным
путем заезжай сюда, будет тебе работа; залетела жар-птица
в западню; отвезешь ее к царю Далмату, а выручку пополам!
— Вот как! — сказал Иоанн и снял руку с плеча Серебряного, — это значит, мы не угодны его княжеской милости! Должно быть, с ворами оставаться честнее, чем быть моим оружничим! Ну что ж, — продолжал он насмешливо, — я никому
в дружбу не набиваюсь и никого насильно не держу. Свыклись вместе, так и служите вместе!
Доброго пути, разбойничий воевода!
Человек
в своей жизни то же, чтò дождевая туча, выливающаяся на луга, поля, леса, сады, пруды, реки. Туча вылилась, освежила и дала жизнь миллионам травинок, колосьев, кустов, деревьев и теперь стала светлой, прозрачной и скоро совсем исчезнет. Так же и телесная жизнь
доброго человека: многим и многим помог он, облегчил жизнь, направил на
путь, утешил и теперь изошел весь и, умирая, уходит туда, где живет одно вечное, невидимое, духовное.
Надо приучать себя жить так, чтобы не думать о людском мнении, чтобы не желать даже любви людской, а жить только для исполнения закона своей жизни, воли бога. При такой одинокой, с одним богом жизни, правда, нет уж побуждений к
добрым поступкам ради славы людской, но зато устанавливается
в душе такая свобода, такое спокойствие, такое постоянство и такое твердое сознание верности
пути, которых никогда не узнает тот, кто живет для славы людской.
Тесные врата и узкий
путь, который ведет
в жизнь, это —
путь доброй жизни. Просторные врата и широкий
путь, по которому шествуют многие, это — церковь.
С тех пор как есть люди, разумные существа, они различали
добро от зла и пользовались тем, что до них
в этом различении сделали люди, — боролись со злом, искали истинный наилучший
путь и медленно, но неотступно подвигались на этом
пути. И всегда, заграждая этот
путь, становились перед людьми различные соблазны, суеверия и ложные учения, говорившие людям, что этого не нужно делать, что не нужно ничего искать, что им и так хорошо и нужно жить, как живется.
Заповедь о любви показывает два
пути:
путь истины,
путь Христов,
добра —
путь жизни, и другой
путь:
путь обмана,
путь лицемерия —
путь смерти. И пусть страшно отречься от всякой защиты себя насилием, но мы знаем, что
в этом отречении дорога спасения.
Развращает, озлобляет, озверяет и потому разъединяет людей не воровство, не грабеж, не убийство, не блуд, не подлоги, а ложь, та особенная ложь лицемерия, которая уничтожает
в сознании людей различие между
добром и злом, лишает их этим возможности избегать зла и искать
добра, лишает их того, что составляет сущность истинной человеческой жизни, и потому стоит на
пути всякого совершенствования людей.
Из Иркутска я к тебе писал; ты, верно, давно получил этот листок,
в котором сколько-нибудь узнал меня. Простившись там с
добрыми нашими товарищами-друзьями, я отправился 5 сентября утром
в дальний мой
путь. Не буду тем дальним
путем вести тебя — скажу только словечко про наших, с которыми удалось увидеться.
Из 7-го номера пишу тебе два слова,
добрый, сердечный друг. Вчера утром сюда приехал и сегодня отправляюсь
в дальнейший
путь. Эта даль должна, наконец, меня с тобой сблизить. До сих пор благополучно с Ваней путешествуем. Менее двух суток досюда спутник мой не скучает и на станциях не болтает с бабами. Они его называют: говорок — и меня преследуют вопросами об нем…